- 8 Фев 2026
- 3
- 0
ОСНОВНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:
┏・Имя, фамилия — Dilshot Disappointment
┃ CID:BGNI
┃ Возраст и дата рождения — 25 лет, 16.02.2000
┃ Пол — Мужской
┗ Личное фото — тык
┃ Национальность — Американец
┃ Рост — 192 см
┃ Телосложение — Спортивное
┃ Дефекты кожи — Отсутствуют
┃ Цвет волос — Белый
┃ Цвет глаз — Зелёные
┗ Татуировки — На руках
РОДИТЕЛИ:
┃ Отец: Avalon_Disappointment
┗ Мать: Mira_Disappointment
┏ ДЕТСТВО
Я вырос в Ричман-Хиллз, Лос-Сантос. Это район, где улицы моют шампунем, патрульные объезжают кварталы на электромобилях, а дети до двенадцати лет искренне верят, что мир состоит из белых заборов и воскресных барбекю. Наш дом — трёхуровневая квартира в комплексе с видом на океан. Прислуга приходила три раза в неделю. Личный водитель отца ждал у подъезда каждое утро.
Отец, Avalon_Disappointment , торакальный хирург. Его приглашали на консультации в клиники по всему штату. У него были руки скульптора и характер судьи. Он не признавал полутонов: либо правильно, либо неправильно. Либо пациент жив, либо мёртв. Либо закон соблюдён, либо общество рухнуло. Я сидел в его кабинете часами, наблюдая, как он заполняет истории болезней. Его почерк был каллиграфически безупречен. Ни одной помарки, ни одной поправки. Он говорил, что порядок — это единственное, что отделяет человека от животного.
Мать, Mira_Disappointment, старший бухгалтер корпорации «Maze Bank». Она видела мир как бесконечную таблицу Excel: дебет, кредит, баланс, сальдо. Она учила меня, что каждая ошибка оставляет след. Что ложь рано или поздно расходится с отчётностью. Что цифры не врут, врут только люди. Её молчание было тяжелее любых наказаний. Когда я приносил четвёрку вместо пятёрки, она просто смотрела на меня поверх очков, и этот взгляд я помню до сих пор.
Меня никогда не били. Не кричали. Не лишали ужина. Меня воспитывали порядком.
Детство пахло полиролью для мебели, кожей отцовского кресла и типографской краской новых учебников. У меня были дорогие игрушки — немецкие железные дороги, радиоуправляемые вертолёты, первый iPod, когда они только появились. Игрушки ломались так же быстро, как дешёвые. Я быстро понял, что ценность вещи измеряется не деньгами, а временем, которое ты готов потратить, чтобы её починить.
Я чинил. Всегда. Я не умел выбрасывать.
┃ ЮНОСТЬ
В школе я был лидером. Не тем, кто кричит громче всех, а тем, кто знает ответ. Учителя ставили меня в пример, одноклассники списывали контрольные, тренеры оставляли капитаном команды по бейсболу. Я не чувствовал превосходства — я чувствовал ответственность. Кто, если не я?
Спорт давал иллюзию контроля над телом. Бег на длинные дистанции, плавание, бейсбол. Я доводил себя до изнеможения, чтобы вечером проваливаться в сон без сновидений. Отец говорил, что усталость — лучшая подушка. Он ошибался. Сновидения приходят независимо от усталости.
Учёба давалась легко. Я запоминал параграфы с одного прочтения, формулы выстраивались в голове в аккуратные ряды. Мне нравилось, что мир можно разложить на составляющие. История — это последовательность причин и следствий. Физика — это уравнения. Химия — это таблица Менделеева. Закон — это кодекс, где каждое преступление имеет своё наказание.
Я верил в это. Горячо, истово, по-юношески фанатично.
Первая трещина появилась в пятнадцать. Я сидел в парке с друзьями, когда подъехали патрульные. Проверили документы. Увидели адреса прописки — Ричман-Хиллз, Вестсайд, Бикон-Хиллз. Отпустили с усмешкой: «Валите, мажоры». А через минуту уложили лицом в асфальт чернокожего парня с соседней скамейки. У него не было даже бутылки пива. Он просто читал книгу.
Я смотрел и не понимал. Закон был един для всех. Так учил отец. Так было написано в Конституции. Так мне говорили в школе. Но я только что видел, как одни и те же правила применяются по-разному к разным людям.
В тот вечер я почти не спал. К утру я принял решение: система не идеальна, но её можно исправить изнутри. Я стану тем, кто наведёт порядок. Я стану агентом FIB.
Мать расплакалась, когда узнала. Отец молчал три дня, а на четвёртый пожал руку и сказал: «Не сломайся».
Я не понял тогда, что он имел в виду.
┃ ВЗРОСЛАЯ ЖИЗНЬ
Академия FIB — это место, где умирают иллюзии. Инструкторы не были злыми. Они были профессиональными могильщиками надежд. День за днём они вбивали в нас одну простую истину: ты никто. Твоё мнение ничего не стоит. Твоя жизнь принадлежит системе. Твоя смерть станет статистикой.
Я терпел. Я грыз гранит науки, заучивал уставы, наматывал круги на полигоне. Я был лучшим на курсе по стрельбе, вторым — по рукопашному бою, первым — по теории оперативной работы. Я верил, что если стану достаточно хорошим, система примет меня. Что я смогу изменить её изнутри.
Наивность — единственное преступление, за которое не существует срока давности.
Первые годы службы были лучшими в моей жизни. Я носился по вызовам, брал показания, участвовал в облавах. Мы ловили торговцев людьми, накрывали подпольные казино, отжимали у банд районы. Я смотрел на задержанных и думал: я чище вас. Я на стороне правды. У меня есть цель.
Напарника звали Виктор Рамос. Он был на десять лет старше, курил дешёвые сигареты и никогда не повышал голоса. У него была жена и дочь-первоклассница. По пятницам он уходил ровно в шесть, потому что обещал дочке читать сказки на ночь. Я считал его мягкотелым. Я думал, что для борьбы с преступностью нужна жёсткость, сталь, ненависть.
Я не понимал, что он пытался меня спасти.
Операция «Тихий омут». Склад в порту, подозрение на крупную партию автоматического оружия. Нас было четверо. Мы запросили подкрепление — начальство отказало. «Не светить операцию перед прессой. И так слишком много шума в последнее время».
Их оказалось двенадцать.
Виктор прикрывал меня, когда я менял обойму. Пуля вошла в шею, чуть выше бронежилета. Он падал молча. Даже не вскрикнул. Просто осел на бетонный пол, и из-под него медленно расползалась тёмная лужа.
Я стрелял, перезаряжал, вызывал медиков, орал в рацию. Никто не успел.
Через три дня начальник отдела вызвал меня к себе. «Трагическая случайность, агент Коул. Несчастный случай на службе. Вдова получит компенсацию. Дело закрыто».
Я смотрел на него и не слышал слов. Я видел только его губы. Они шевелились, произносили правильные, уставные, стерильно чистые фразы. Он ни разу не назвал Виктора по имени.
В тот день я понял: система не просто сломана. Она прогнила настолько, что даже смерть сотрудника — всего лишь строка в отчёте.
Я перестал верить. Сначала в начальство. Потом в справедливость. Потом в себя.
┃ НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ
Мне сорок два года. Я старший специальный агент FIB. Мой кабинет — 4471, последний в конце коридора, куда редко заходят коллеги. На стене нет дипломов и благодарностей. Только мониторы, папки с делами и пепельница, хотя я не курю уже три года.
Меня зовут Дилшот. Так прозвали меня напарники за манеру стрелять — без предупреждения, в голову, на поражение. Сейчас это прозвище носят с уважением пополам со страхом. Младшие агенты замолкают, когда я прохожу по коридору. Начальство делает вид, что не замечает моих махинаций. Я слишком много знаю о каждом из них.
У меня дорогие часы, которые я купил на взятки. Элитное жильё в башне «Альта», где консьерж знает всех жильцов по имени и никогда не задаёт лишних вопросов. Счёт в банке, который позволяет не думать о завтрашнем дне. Неприкосновенность, потому что мой компромат на руководство весит больше, чем их компромат на меня.
Я стал тем, кого ненавидел.
Коллеги боятся меня не за жестокость. За жестокость в FIB не осуждают. Боятся за спокойствие. За то, с какой лёгкостью я переступаю через инструкции, приказы, человеческие жизни. Я не колеблюсь. Не сомневаюсь. Не прошу прощения.
Я не лезу в политику отдела. Не пытаюсь ничего менять. Не строю иллюзий. Систему нельзя исправить, потому что она не сломана — она так и задумана. Иерархия, власть, деньги, круговая порука. Я просто делаю свою работу — жёстко, цинично, с выгодой для себя.
Внешне — успех. Внутри — могила.
Каждую ночь мне снится Виктор. Он сидит на пустом складе, курит дешёвые сигареты и смотрит на меня с укором. Я просыпаюсь в четыре утра, подхожу к окну и смотрю на огни Лос-Сантоса. Где-то там преступники продают оружие и наркотики. Где-то там копы закрывают дела за взятки. Где-то там идеалисты вроде меня двадцатилетнего верят, что значок — это щит.
Я больше ни во что не верю. Я просто работаю.
Ситуация 1. оскорбление задержанного
Оперативное наблюдение в городском парке длилось четвёртый час. Наводка оказалась ложной — фигуранты не пришли. Остывший кофе, затекшая спина, гудящие от напряжения глаза. День не задался с самого утра.
На выходе из парка я остановил мужчину для проверки документов. Процедурная формальность, не требующая объяснений. Ему было около тридцати. Дорогая куртка, стрижка в престижном салоне, перстень с бриллиантом на правой руке. Типичный представитель района, который считает, что законы существуют только для тех, у кого нет денег на адвоката.
Мужчина отказался предъявить документы. Перешёл на оскорбления. Повысил голос. Затем толкнул меня в грудь — не сильно, скорее демонстративно, проверяя границы дозволенного.
Обычно я держу себя в руках. Двадцать лет службы выработали рефлекс: оскорбления пролетают мимо, угрозы фиксируются в памяти, физическое воздействие пресекается строго по уставу. Эмоции — роскошь, которую оперативник не может себе позволить.
Но в тот день накопилось всё. Проваленная операция. Бессонная ночь. Годовщина смерти Виктора, которую я традиционно провёл в одиночестве с бутылкой виски. И этот человек — с его перстнем, с его дорогой курткой, с его уверенностью в безнаказанности.
Я посмотрел на него и сказал тихо, почти спокойно:
— Будешь гнить в камере FIB, пока срок не выйдет. И не надейся на быстрый суд.
Он побледнел. Уверенность исчезла из его глаз. Впервые в жизни он понял, что есть люди, которым плевать на его деньги. Которые могут сделать с ним что угодно, и адвокат-папа не поможет.
Я оформил задержание по регламенту. Мелкое хулиганство, сопротивление при задержании — минимум, который позволял удержать его в камере до приезда родственников. Через три часа его отпустили под залог.
В рапорте я написал: «Задержанный проявлял агрессию, в ответ агент применил вербальное давление в рамках допустимых методов». Начальник прочитал, хмыкнул и подписал. Никто не задавал вопросов.
Я не горжусь этим эпизодом. Но и не стыжусь. Этот человек запомнит день, когда закон перестал быть для него абстракцией. Запомнит взгляд агента, которому было всё равно на его статус.
Возможно, это единственный урок, который он способен усвоить.
Ситуация 2. Получение Взятки
Рейд по зачистке района принёс шесть задержанных. Мелкие посредники, организующие встречи между дилерами и оптовиками. посредничество при незаконных сделках. Максимум два года условно, штраф, подписка о невыезде. Рутинная работа, не требующая особого напряжения.
Среди задержанных оказался Картер Вэйн.
Мы учились в одной школе. Он сидел за соседней партой, списывал у меня контрольные по алгебре, звал на дни рождения в свой особняк в Коламбиан-Хайтс. Потом его отец разорился на неудачных инвестициях, семья переехала в Восточный район, и мы потеряли связь. Я не вспоминал о нём двадцать лет.
В коридоре, где камеры наблюдения не работали уже полгода, Картер приблизился ко мне. Он располнел, лицо приобрело сероватый оттенок, под глазами залегли тени. Но взгляд остался прежним — цепким, скользким, умеющим находить лазейки.
Он предложил деньги за уничтожение материалов дела. Прямых улик против него действительно было мало — максимум административное производство. Сорок тысяч долларов.
Я должен был отказаться. Должен был вызвать конвой и отправить его в камеру предварительного заключения. Должен был сделать вид, что никогда его не знал.
Но позавчера я проиграл на ставках десять тысяч. Долг нужно было отдать до пятницы. На банковском счету оставалось четыреста долларов. Часы на руке — подделка, оригинал пришлось продать полгода назад.
Я согласился.
Встреча состоялась на подземной парковке, уровень B2. Самый тёмный угол, где лампы дневного света разбиты уже год. Я подъехал на служебной машине — неприметный чёрный седан. Картер ждал у лифта. Протянул конверт. Я не пересчитывал деньги — просто открыл бардачок и бросил конверт внутрь.
Сорок тысяч. Тридцать — закрыть долг. Десять — оставить на чёрный день.
Никто не видел. Камеры не работают. Начальство знает о проблеме, но бюджет на ремонт давно освоен другими статьями. Система прогнила настолько, что моя взятка — даже не капля в море, а естественная часть экосистемы.
Материалы дела я уничтожил. Стёр цифровые копии, сжёг бумажные. Картера выпустили через два часа.
Ночью я лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Бардачок служебной машины хранил сорок тысяч нечестных долларов. Я думал об отце. О матери. О Викторе.
Потом я перестал думать.
Ситуация 3 Приписывание лишних статей
Руслан Коваль. Особо опасный рецидивист, подозреваемый в серии вооружённых ограблений инкассаторских машин. Три трупа, семь раненых, ущерб на несколько миллионов долларов. Мы охотились за ним два года.
И вот он сидит в комнате допросов. Лысый, массивный, с татуировками на пальцах и холодным взглядом человека, который давно перестал бояться тюрьмы.
Я включил диктофон. Назвал дату, время, фамилии присутствующих. Стандартная процедура, тысячи раз отработанная до автоматизма.
Коваль улыбнулся. Не развязно, не нагло — спокойно, с уверенностью хищника, который знает, что клетка не выдержит. Он сказал, что у него всё схвачено. Что у него есть друзья наверху. Что я вылечу со службы раньше, чем закрою это дело.
Он лгал. Я проверил его связи, банковские переводы, телефонные переговоры. У него не было покровителей в FIB. Но он говорил с такой убеждённостью, словно сам верил в свою ложь.
Эта уверенность — спокойная, наглая, непоколебимая — бесила меня больше, чем прямые угрозы. Он не сомневался, что выйдет на свободу. Что закон обойдёт его стороной. Что справедливость — просто слово для наивных.
Я выключил диктофон.
— Сеанс окончен, — сказал я.
В своём кабинете я открыл базу данных FIB. Доступ высшего уровня позволял мне редактировать протоколы задержания без дополнительных согласований. Я зашёл в дело Коваля и начал вносить изменения.
Я добавил три эпизода. Сопротивление при задержании — попытка завладения табельным оружием. Нападение на сотрудника — удар в голову при конвоировании. Связь с террористической ячейкой — координация действий, финансирование, логистика.
Ничего из этого не происходило в реальности. Коваль вёл себя нагло, но руки держал при себе. Терроризм даже не входил в сферу его деятельности. Я просто взял и придумал факты, которых не существовало.
Три нажатия клавиши «Сохранить». Три дополнительных эпизода. Автоматический перевод дела на особый контроль прокуратуры. Пятнадцать лет тюрьмы сверх основного срока.
Я закрыл базу данных. Посмотрел на свои руки. Пальцы отца — длинные, точные, хирургические — держали скальпель и спасали жизни. Мои пальцы печатали ложь и хоронили правду.
Но Коваль больше никогда не выйдет на свободу. Он никогда больше не сядет в машину с автоматом наперевес. Никогда не направит ствол в лицо инкассатору. Никогда не разделит добычу с подельниками.
Возможно, я нарушил закон. Возможно, я совершил преступление. Но я также совершил правосудие — то самое, которое система отказалась ему предоставить.
Я не чувствую гордости. Но я не чувствую и стыда.
Итоги;
┃ Dilshot может:
┃ • Оскорблять и неуважительно общаться с задержанными
┃ • Брать взятки до 250.000$
┃ • Приписывать лишние статьи и отягчающие обстоятельства
┏・Имя, фамилия — Dilshot Disappointment
┃ CID:BGNI
┃ Возраст и дата рождения — 25 лет, 16.02.2000
┃ Пол — Мужской
┗ Личное фото — тык
┃ Национальность — Американец
┃ Рост — 192 см
┃ Телосложение — Спортивное
┃ Дефекты кожи — Отсутствуют
┃ Цвет волос — Белый
┃ Цвет глаз — Зелёные
┗ Татуировки — На руках
РОДИТЕЛИ:
┃ Отец: Avalon_Disappointment
┗ Мать: Mira_Disappointment
┏ ДЕТСТВО
Я вырос в Ричман-Хиллз, Лос-Сантос. Это район, где улицы моют шампунем, патрульные объезжают кварталы на электромобилях, а дети до двенадцати лет искренне верят, что мир состоит из белых заборов и воскресных барбекю. Наш дом — трёхуровневая квартира в комплексе с видом на океан. Прислуга приходила три раза в неделю. Личный водитель отца ждал у подъезда каждое утро.
Отец, Avalon_Disappointment , торакальный хирург. Его приглашали на консультации в клиники по всему штату. У него были руки скульптора и характер судьи. Он не признавал полутонов: либо правильно, либо неправильно. Либо пациент жив, либо мёртв. Либо закон соблюдён, либо общество рухнуло. Я сидел в его кабинете часами, наблюдая, как он заполняет истории болезней. Его почерк был каллиграфически безупречен. Ни одной помарки, ни одной поправки. Он говорил, что порядок — это единственное, что отделяет человека от животного.
Мать, Mira_Disappointment, старший бухгалтер корпорации «Maze Bank». Она видела мир как бесконечную таблицу Excel: дебет, кредит, баланс, сальдо. Она учила меня, что каждая ошибка оставляет след. Что ложь рано или поздно расходится с отчётностью. Что цифры не врут, врут только люди. Её молчание было тяжелее любых наказаний. Когда я приносил четвёрку вместо пятёрки, она просто смотрела на меня поверх очков, и этот взгляд я помню до сих пор.
Меня никогда не били. Не кричали. Не лишали ужина. Меня воспитывали порядком.
Детство пахло полиролью для мебели, кожей отцовского кресла и типографской краской новых учебников. У меня были дорогие игрушки — немецкие железные дороги, радиоуправляемые вертолёты, первый iPod, когда они только появились. Игрушки ломались так же быстро, как дешёвые. Я быстро понял, что ценность вещи измеряется не деньгами, а временем, которое ты готов потратить, чтобы её починить.
Я чинил. Всегда. Я не умел выбрасывать.
┃ ЮНОСТЬ
В школе я был лидером. Не тем, кто кричит громче всех, а тем, кто знает ответ. Учителя ставили меня в пример, одноклассники списывали контрольные, тренеры оставляли капитаном команды по бейсболу. Я не чувствовал превосходства — я чувствовал ответственность. Кто, если не я?
Спорт давал иллюзию контроля над телом. Бег на длинные дистанции, плавание, бейсбол. Я доводил себя до изнеможения, чтобы вечером проваливаться в сон без сновидений. Отец говорил, что усталость — лучшая подушка. Он ошибался. Сновидения приходят независимо от усталости.
Учёба давалась легко. Я запоминал параграфы с одного прочтения, формулы выстраивались в голове в аккуратные ряды. Мне нравилось, что мир можно разложить на составляющие. История — это последовательность причин и следствий. Физика — это уравнения. Химия — это таблица Менделеева. Закон — это кодекс, где каждое преступление имеет своё наказание.
Я верил в это. Горячо, истово, по-юношески фанатично.
Первая трещина появилась в пятнадцать. Я сидел в парке с друзьями, когда подъехали патрульные. Проверили документы. Увидели адреса прописки — Ричман-Хиллз, Вестсайд, Бикон-Хиллз. Отпустили с усмешкой: «Валите, мажоры». А через минуту уложили лицом в асфальт чернокожего парня с соседней скамейки. У него не было даже бутылки пива. Он просто читал книгу.
Я смотрел и не понимал. Закон был един для всех. Так учил отец. Так было написано в Конституции. Так мне говорили в школе. Но я только что видел, как одни и те же правила применяются по-разному к разным людям.
В тот вечер я почти не спал. К утру я принял решение: система не идеальна, но её можно исправить изнутри. Я стану тем, кто наведёт порядок. Я стану агентом FIB.
Мать расплакалась, когда узнала. Отец молчал три дня, а на четвёртый пожал руку и сказал: «Не сломайся».
Я не понял тогда, что он имел в виду.
┃ ВЗРОСЛАЯ ЖИЗНЬ
Академия FIB — это место, где умирают иллюзии. Инструкторы не были злыми. Они были профессиональными могильщиками надежд. День за днём они вбивали в нас одну простую истину: ты никто. Твоё мнение ничего не стоит. Твоя жизнь принадлежит системе. Твоя смерть станет статистикой.
Я терпел. Я грыз гранит науки, заучивал уставы, наматывал круги на полигоне. Я был лучшим на курсе по стрельбе, вторым — по рукопашному бою, первым — по теории оперативной работы. Я верил, что если стану достаточно хорошим, система примет меня. Что я смогу изменить её изнутри.
Наивность — единственное преступление, за которое не существует срока давности.
Первые годы службы были лучшими в моей жизни. Я носился по вызовам, брал показания, участвовал в облавах. Мы ловили торговцев людьми, накрывали подпольные казино, отжимали у банд районы. Я смотрел на задержанных и думал: я чище вас. Я на стороне правды. У меня есть цель.
Напарника звали Виктор Рамос. Он был на десять лет старше, курил дешёвые сигареты и никогда не повышал голоса. У него была жена и дочь-первоклассница. По пятницам он уходил ровно в шесть, потому что обещал дочке читать сказки на ночь. Я считал его мягкотелым. Я думал, что для борьбы с преступностью нужна жёсткость, сталь, ненависть.
Я не понимал, что он пытался меня спасти.
Операция «Тихий омут». Склад в порту, подозрение на крупную партию автоматического оружия. Нас было четверо. Мы запросили подкрепление — начальство отказало. «Не светить операцию перед прессой. И так слишком много шума в последнее время».
Их оказалось двенадцать.
Виктор прикрывал меня, когда я менял обойму. Пуля вошла в шею, чуть выше бронежилета. Он падал молча. Даже не вскрикнул. Просто осел на бетонный пол, и из-под него медленно расползалась тёмная лужа.
Я стрелял, перезаряжал, вызывал медиков, орал в рацию. Никто не успел.
Через три дня начальник отдела вызвал меня к себе. «Трагическая случайность, агент Коул. Несчастный случай на службе. Вдова получит компенсацию. Дело закрыто».
Я смотрел на него и не слышал слов. Я видел только его губы. Они шевелились, произносили правильные, уставные, стерильно чистые фразы. Он ни разу не назвал Виктора по имени.
В тот день я понял: система не просто сломана. Она прогнила настолько, что даже смерть сотрудника — всего лишь строка в отчёте.
Я перестал верить. Сначала в начальство. Потом в справедливость. Потом в себя.
┃ НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ
Мне сорок два года. Я старший специальный агент FIB. Мой кабинет — 4471, последний в конце коридора, куда редко заходят коллеги. На стене нет дипломов и благодарностей. Только мониторы, папки с делами и пепельница, хотя я не курю уже три года.
Меня зовут Дилшот. Так прозвали меня напарники за манеру стрелять — без предупреждения, в голову, на поражение. Сейчас это прозвище носят с уважением пополам со страхом. Младшие агенты замолкают, когда я прохожу по коридору. Начальство делает вид, что не замечает моих махинаций. Я слишком много знаю о каждом из них.
У меня дорогие часы, которые я купил на взятки. Элитное жильё в башне «Альта», где консьерж знает всех жильцов по имени и никогда не задаёт лишних вопросов. Счёт в банке, который позволяет не думать о завтрашнем дне. Неприкосновенность, потому что мой компромат на руководство весит больше, чем их компромат на меня.
Я стал тем, кого ненавидел.
Коллеги боятся меня не за жестокость. За жестокость в FIB не осуждают. Боятся за спокойствие. За то, с какой лёгкостью я переступаю через инструкции, приказы, человеческие жизни. Я не колеблюсь. Не сомневаюсь. Не прошу прощения.
Я не лезу в политику отдела. Не пытаюсь ничего менять. Не строю иллюзий. Систему нельзя исправить, потому что она не сломана — она так и задумана. Иерархия, власть, деньги, круговая порука. Я просто делаю свою работу — жёстко, цинично, с выгодой для себя.
Внешне — успех. Внутри — могила.
Каждую ночь мне снится Виктор. Он сидит на пустом складе, курит дешёвые сигареты и смотрит на меня с укором. Я просыпаюсь в четыре утра, подхожу к окну и смотрю на огни Лос-Сантоса. Где-то там преступники продают оружие и наркотики. Где-то там копы закрывают дела за взятки. Где-то там идеалисты вроде меня двадцатилетнего верят, что значок — это щит.
Я больше ни во что не верю. Я просто работаю.
Ситуация 1. оскорбление задержанного
Оперативное наблюдение в городском парке длилось четвёртый час. Наводка оказалась ложной — фигуранты не пришли. Остывший кофе, затекшая спина, гудящие от напряжения глаза. День не задался с самого утра.
На выходе из парка я остановил мужчину для проверки документов. Процедурная формальность, не требующая объяснений. Ему было около тридцати. Дорогая куртка, стрижка в престижном салоне, перстень с бриллиантом на правой руке. Типичный представитель района, который считает, что законы существуют только для тех, у кого нет денег на адвоката.
Мужчина отказался предъявить документы. Перешёл на оскорбления. Повысил голос. Затем толкнул меня в грудь — не сильно, скорее демонстративно, проверяя границы дозволенного.
Обычно я держу себя в руках. Двадцать лет службы выработали рефлекс: оскорбления пролетают мимо, угрозы фиксируются в памяти, физическое воздействие пресекается строго по уставу. Эмоции — роскошь, которую оперативник не может себе позволить.
Но в тот день накопилось всё. Проваленная операция. Бессонная ночь. Годовщина смерти Виктора, которую я традиционно провёл в одиночестве с бутылкой виски. И этот человек — с его перстнем, с его дорогой курткой, с его уверенностью в безнаказанности.
Я посмотрел на него и сказал тихо, почти спокойно:
— Будешь гнить в камере FIB, пока срок не выйдет. И не надейся на быстрый суд.
Он побледнел. Уверенность исчезла из его глаз. Впервые в жизни он понял, что есть люди, которым плевать на его деньги. Которые могут сделать с ним что угодно, и адвокат-папа не поможет.
Я оформил задержание по регламенту. Мелкое хулиганство, сопротивление при задержании — минимум, который позволял удержать его в камере до приезда родственников. Через три часа его отпустили под залог.
В рапорте я написал: «Задержанный проявлял агрессию, в ответ агент применил вербальное давление в рамках допустимых методов». Начальник прочитал, хмыкнул и подписал. Никто не задавал вопросов.
Я не горжусь этим эпизодом. Но и не стыжусь. Этот человек запомнит день, когда закон перестал быть для него абстракцией. Запомнит взгляд агента, которому было всё равно на его статус.
Возможно, это единственный урок, который он способен усвоить.
Ситуация 2. Получение Взятки
Рейд по зачистке района принёс шесть задержанных. Мелкие посредники, организующие встречи между дилерами и оптовиками. посредничество при незаконных сделках. Максимум два года условно, штраф, подписка о невыезде. Рутинная работа, не требующая особого напряжения.
Среди задержанных оказался Картер Вэйн.
Мы учились в одной школе. Он сидел за соседней партой, списывал у меня контрольные по алгебре, звал на дни рождения в свой особняк в Коламбиан-Хайтс. Потом его отец разорился на неудачных инвестициях, семья переехала в Восточный район, и мы потеряли связь. Я не вспоминал о нём двадцать лет.
В коридоре, где камеры наблюдения не работали уже полгода, Картер приблизился ко мне. Он располнел, лицо приобрело сероватый оттенок, под глазами залегли тени. Но взгляд остался прежним — цепким, скользким, умеющим находить лазейки.
Он предложил деньги за уничтожение материалов дела. Прямых улик против него действительно было мало — максимум административное производство. Сорок тысяч долларов.
Я должен был отказаться. Должен был вызвать конвой и отправить его в камеру предварительного заключения. Должен был сделать вид, что никогда его не знал.
Но позавчера я проиграл на ставках десять тысяч. Долг нужно было отдать до пятницы. На банковском счету оставалось четыреста долларов. Часы на руке — подделка, оригинал пришлось продать полгода назад.
Я согласился.
Встреча состоялась на подземной парковке, уровень B2. Самый тёмный угол, где лампы дневного света разбиты уже год. Я подъехал на служебной машине — неприметный чёрный седан. Картер ждал у лифта. Протянул конверт. Я не пересчитывал деньги — просто открыл бардачок и бросил конверт внутрь.
Сорок тысяч. Тридцать — закрыть долг. Десять — оставить на чёрный день.
Никто не видел. Камеры не работают. Начальство знает о проблеме, но бюджет на ремонт давно освоен другими статьями. Система прогнила настолько, что моя взятка — даже не капля в море, а естественная часть экосистемы.
Материалы дела я уничтожил. Стёр цифровые копии, сжёг бумажные. Картера выпустили через два часа.
Ночью я лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Бардачок служебной машины хранил сорок тысяч нечестных долларов. Я думал об отце. О матери. О Викторе.
Потом я перестал думать.
Ситуация 3 Приписывание лишних статей
Руслан Коваль. Особо опасный рецидивист, подозреваемый в серии вооружённых ограблений инкассаторских машин. Три трупа, семь раненых, ущерб на несколько миллионов долларов. Мы охотились за ним два года.
И вот он сидит в комнате допросов. Лысый, массивный, с татуировками на пальцах и холодным взглядом человека, который давно перестал бояться тюрьмы.
Я включил диктофон. Назвал дату, время, фамилии присутствующих. Стандартная процедура, тысячи раз отработанная до автоматизма.
Коваль улыбнулся. Не развязно, не нагло — спокойно, с уверенностью хищника, который знает, что клетка не выдержит. Он сказал, что у него всё схвачено. Что у него есть друзья наверху. Что я вылечу со службы раньше, чем закрою это дело.
Он лгал. Я проверил его связи, банковские переводы, телефонные переговоры. У него не было покровителей в FIB. Но он говорил с такой убеждённостью, словно сам верил в свою ложь.
Эта уверенность — спокойная, наглая, непоколебимая — бесила меня больше, чем прямые угрозы. Он не сомневался, что выйдет на свободу. Что закон обойдёт его стороной. Что справедливость — просто слово для наивных.
Я выключил диктофон.
— Сеанс окончен, — сказал я.
В своём кабинете я открыл базу данных FIB. Доступ высшего уровня позволял мне редактировать протоколы задержания без дополнительных согласований. Я зашёл в дело Коваля и начал вносить изменения.
Я добавил три эпизода. Сопротивление при задержании — попытка завладения табельным оружием. Нападение на сотрудника — удар в голову при конвоировании. Связь с террористической ячейкой — координация действий, финансирование, логистика.
Ничего из этого не происходило в реальности. Коваль вёл себя нагло, но руки держал при себе. Терроризм даже не входил в сферу его деятельности. Я просто взял и придумал факты, которых не существовало.
Три нажатия клавиши «Сохранить». Три дополнительных эпизода. Автоматический перевод дела на особый контроль прокуратуры. Пятнадцать лет тюрьмы сверх основного срока.
Я закрыл базу данных. Посмотрел на свои руки. Пальцы отца — длинные, точные, хирургические — держали скальпель и спасали жизни. Мои пальцы печатали ложь и хоронили правду.
Но Коваль больше никогда не выйдет на свободу. Он никогда больше не сядет в машину с автоматом наперевес. Никогда не направит ствол в лицо инкассатору. Никогда не разделит добычу с подельниками.
Возможно, я нарушил закон. Возможно, я совершил преступление. Но я также совершил правосудие — то самое, которое система отказалась ему предоставить.
Я не чувствую гордости. Но я не чувствую и стыда.
Итоги;
┃ Dilshot может:
┃ • Оскорблять и неуважительно общаться с задержанными
┃ • Брать взятки до 250.000$
┃ • Приписывать лишние статьи и отягчающие обстоятельства
Последнее редактирование:
