- 8 Фев 2026
- 3
- 0
ОСНОВНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:
┏・Имя, фамилия — Dilshot Disappointment
┃ CID:BGNI
┃ Возраст и дата рождения — 25 лет, 16.02.2000
┃ Пол — Мужской
┗ Личное фото — тык
┃ Национальность — Американец
┃ Рост — 192 см
┃ Телосложение — Спортивное
┃ Дефекты кожи — Отсутствуют
┃ Цвет волос — Белый
┃ Цвет глаз — Зелёные
┗ Татуировки — На руках
РОДИТЕЛИ:
┃ Отец: Avalon_Disappointment
┗ Мать: Mira_Disappointment
┏ ДЕТСТВО
Я вырос в Ричман-Хиллз, Лос-Сантос. Это район, где улицы моют шампунем, патрульные объезжают кварталы на электромобилях, а дети до двенадцати лет искренне верят, что мир состоит из белых заборов и воскресных барбекю. Наш дом — трёхуровневая квартира в комплексе с видом на океан. Прислуга приходила три раза в неделю. Личный водитель отца ждал у подъезда каждое утро.
Отец, Avalon_Disappointment , торакальный хирург. Его приглашали на консультации в клиники по всему штату. У него были руки скульптора и характер судьи. Он не признавал полутонов: либо правильно, либо неправильно. Либо пациент жив, либо мёртв. Либо закон соблюдён, либо общество рухнуло. Я сидел в его кабинете часами, наблюдая, как он заполняет истории болезней. Его почерк был каллиграфически безупречен. Ни одной помарки, ни одной поправки. Он говорил, что порядок — это единственное, что отделяет человека от животного.
Мать, Mira_Disappointment, старший бухгалтер корпорации «Maze Bank». Она видела мир как бесконечную таблицу Excel: дебет, кредит, баланс, сальдо. Она учила меня, что каждая ошибка оставляет след. Что ложь рано или поздно расходится с отчётностью. Что цифры не врут, врут только люди. Её молчание было тяжелее любых наказаний. Когда я приносил четвёрку вместо пятёрки, она просто смотрела на меня поверх очков, и этот взгляд я помню до сих пор.
Меня никогда не били. Не кричали. Не лишали ужина. Меня воспитывали порядком.
Детство пахло полиролью для мебели, кожей отцовского кресла и типографской краской новых учебников. У меня были дорогие игрушки — немецкие железные дороги, радиоуправляемые вертолёты, первый iPod, когда они только появились. Игрушки ломались так же быстро, как дешёвые. Я быстро понял, что ценность вещи измеряется не деньгами, а временем, которое ты готов потратить, чтобы её починить.
Я чинил. Всегда. Я не умел выбрасывать.
┃ ЮНОСТЬ
В школе я был лидером. Не тем, кто кричит громче всех, а тем, кто знает ответ. Учителя ставили меня в пример, одноклассники списывали контрольные, тренеры оставляли капитаном команды по бейсболу. Я не чувствовал превосходства — я чувствовал ответственность. Кто, если не я?
Спорт давал иллюзию контроля над телом. Бег на длинные дистанции, плавание, бейсбол. Я доводил себя до изнеможения, чтобы вечером проваливаться в сон без сновидений. Отец говорил, что усталость — лучшая подушка. Он ошибался. Сновидения приходят независимо от усталости.
Учёба давалась легко. Я запоминал параграфы с одного прочтения, формулы выстраивались в голове в аккуратные ряды. Мне нравилось, что мир можно разложить на составляющие. История — это последовательность причин и следствий. Физика — это уравнения. Химия — это таблица Менделеева. Закон — это кодекс, где каждое преступление имеет своё наказание.
Я верил в это. Горячо, истово, по-юношески фанатично.
Первая трещина появилась в пятнадцать. Я сидел в парке с друзьями, когда подъехали патрульные. Проверили документы. Увидели адреса прописки — Ричман-Хиллз, Вестсайд, Бикон-Хиллз. Отпустили с усмешкой: «Валите, мажоры». А через минуту уложили лицом в асфальт чернокожего парня с соседней скамейки. У него не было даже бутылки пива. Он просто читал книгу.
Я смотрел и не понимал. Закон был един для всех. Так учил отец. Так было написано в Конституции. Так мне говорили в школе. Но я только что видел, как одни и те же правила применяются по-разному к разным людям.
В тот вечер я почти не спал. К утру я принял решение: система не идеальна, но её можно исправить изнутри. Я стану тем, кто наведёт порядок. Я стану агентом FIB.
Мать расплакалась, когда узнала. Отец молчал три дня, а на четвёртый пожал руку и сказал: «Не сломайся».
Я не понял тогда, что он имел в виду.
┃ ВЗРОСЛАЯ ЖИЗНЬ
Академия FIB — это место, где умирают иллюзии. Инструкторы не были злыми. Они были профессиональными могильщиками надежд. День за днём они вбивали в нас одну простую истину: ты никто. Твоё мнение ничего не стоит. Твоя жизнь принадлежит системе. Твоя смерть станет статистикой.
Я терпел. Я грыз гранит науки, заучивал уставы, наматывал круги на полигоне. Я был лучшим на курсе по стрельбе, вторым — по рукопашному бою, первым — по теории оперативной работы. Я верил, что если стану достаточно хорошим, система примет меня. Что я смогу изменить её изнутри.
Наивность — единственное преступление, за которое не существует срока давности.
Первые годы службы были лучшими в моей жизни. Я носился по вызовам, брал показания, участвовал в облавах. Мы ловили торговцев людьми, накрывали подпольные казино, отжимали у банд районы. Я смотрел на задержанных и думал: я чище вас. Я на стороне правды. У меня есть цель.
Напарника звали Виктор Рамос. Он был на десять лет старше, курил дешёвые сигареты и никогда не повышал голоса. У него была жена и дочь-первоклассница. По пятницам он уходил ровно в шесть, потому что обещал дочке читать сказки на ночь. Я считал его мягкотелым. Я думал, что для борьбы с преступностью нужна жёсткость, сталь, ненависть.
Я не понимал, что он пытался меня спасти.
Операция «Тихий омут». Склад в порту, подозрение на крупную партию автоматического оружия. Нас было четверо. Мы запросили подкрепление — начальство отказало. «Не светить операцию перед прессой. И так слишком много шума в последнее время».
Их оказалось двенадцать.
Виктор прикрывал меня, когда я менял обойму. Пуля вошла в шею, чуть выше бронежилета. Он падал молча. Даже не вскрикнул. Просто осел на бетонный пол, и из-под него медленно расползалась тёмная лужа.
Я стрелял, перезаряжал, вызывал медиков, орал в рацию. Никто не успел.
Через три дня начальник отдела вызвал меня к себе. «Трагическая случайность, агент Коул. Несчастный случай на службе. Вдова получит компенсацию. Дело закрыто».
Я смотрел на него и не слышал слов. Я видел только его губы. Они шевелились, произносили правильные, уставные, стерильно чистые фразы. Он ни разу не назвал Виктора по имени.
В тот день я понял: система не просто сломана. Она прогнила настолько, что даже смерть сотрудника — всего лишь строка в отчёте.
Я перестал верить. Сначала в начальство. Потом в справедливость. Потом в себя.
┃ НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ
Мне сорок два года. Я старший специальный агент FIB. Мой кабинет — 4471, последний в конце коридора, куда редко заходят коллеги. На стене нет дипломов и благодарностей. Только мониторы, папки с делами и пепельница, хотя я не курю уже три года.
Меня зовут Дилшот. Так прозвали меня напарники за манеру стрелять — без предупреждения, в голову, на поражение. Сейчас это прозвище носят с уважением пополам со страхом. Младшие агенты замолкают, когда я прохожу по коридору. Начальство делает вид, что не замечает моих махинаций. Я слишком много знаю о каждом из них.
У меня дорогие часы, которые я купил на взятки. Элитное жильё в башне «Альта», где консьерж знает всех жильцов по имени и никогда не задаёт лишних вопросов. Счёт в банке, который позволяет не думать о завтрашнем дне. Неприкосновенность, потому что мой компромат на руководство весит больше, чем их компромат на меня.
Я стал тем, кого ненавидел.
Коллеги боятся меня не за жестокость. За жестокость в FIB не осуждают. Боятся за спокойствие. За то, с какой лёгкостью я переступаю через инструкции, приказы, человеческие жизни. Я не колеблюсь. Не сомневаюсь. Не прошу прощения.
Я не лезу в политику отдела. Не пытаюсь ничего менять. Не строю иллюзий. Систему нельзя исправить, потому что она не сломана — она так и задумана. Иерархия, власть, деньги, круговая порука. Я просто делаю свою работу — жёстко, цинично, с выгодой для себя.
Внешне — успех. Внутри — могила.
Каждую ночь мне снится Виктор. Он сидит на пустом складе, курит дешёвые сигареты и смотрит на меня с укором. Я просыпаюсь в четыре утра, подхожу к окну и смотрю на огни Лос-Сантоса. Где-то там преступники продают оружие и наркотики. Где-то там копы закрывают дела за взятки. Где-то там идеалисты вроде меня двадцатилетнего верят, что значок — это щит.
Я больше ни во что не верю. Я просто работаю.
Ситуация 1. оскорбление задержанного
Оперативное наблюдение в городском парке длилось четвёртый час. Наводка оказалась ложной — фигуранты не пришли. Остывший кофе, затекшая спина, гудящие от напряжения глаза. День не задался с самого утра.
На выходе из парка я остановил мужчину для проверки документов. Процедурная формальность. Ему было около тридцати. Дорогая куртка, стрижка в престижном салоне, перстень с бриллиантом на правой руке.
Мужчина отказался предъявить документы. Перешёл на оскорбления. Повысил голос. Затем толкнул меня в грудь — не сильно, скорее демонстративно, проверяя границы.
Я посмотрел на него. Проваленная операция. Бессонная ночь. Годовщина смерти Виктора. И этот человек — с его перстнем, с его дорогой курткой, с его уверенностью в безнаказанности.
Я сказал тихо, почти спокойно:
— Будешь гнить в камере FIB, пока срок не выйдет. И не надейся на быстрый суд.
Он побледнел. Уверенность исчезла из его глаз.
Я оформил задержание по регламенту. Мелкое хулиганство, сопротивление при задержании — минимум, который позволял удержать его в камере до приезда родственников. Через три часа его отпустили под залог.
В рапорте я написал: «Задержанный проявлял агрессию, в ответ агент применил вербальное давление в рамках допустимых методов». Начальник прочитал, хмыкнул и подписал. Начхать.
Я не горжусь этим эпизодом. Но и не стыжусь. Просто запомнил: работает. Стоит надавить по-настоящему — и любой золотой мальчик превращается в дрожащее дерьмо. При случае можно повторить.
Ситуация 2. Получение Взятки
Рейд по зачистке района принёс шесть задержанных. Мелкие посредники, организующие встречи между дилерами и оптовиками. Максимум два года условно, штраф, подписка о невыезде.
Среди задержанных оказался Картер Вэйн.
Мы учились в одной школе. Он сидел за соседней партой, списывал у меня контрольные по алгебре, звал на дни рождения. Потом его отец разорился, семья переехала в Восточный район, и мы потеряли связь.
В коридоре, где камеры наблюдения не работали уже полгода, Картер приблизился ко мне. Он располнел, лицо приобрело сероватый оттенок. Но взгляд остался прежним — скользким, умеющим находить лазейки.
Он предложил деньги за уничтожение материалов дела. Прямых улик против него действительно было мало — максимум административное производство. Сорок тысяч долларов.
Позавчера я проиграл на ставках десять тысяч. Долг нужно было отдать до пятницы. На банковском счету оставалось четыреста долларов. Часы на руке — подделка, оригинал пришлось продать полгода назад.
Я согласился.
Встреча состоялась на подземной парковке, уровень B2. Самый тёмный угол, где лампы разбиты уже год. Картер ждал у лифта. Протянул конверт. Я не пересчитывал деньги — просто открыл бардачок и бросил конверт внутрь.
Никто не видел. Камеры не работают. Начальство знает о проблеме, но бюджет на ремонт давно освоен другими статьями. Система прогнила настолько, что моя взятка — даже не капля в море, а естественная часть экосистемы.
Материалы дела я уничтожил. Стёр цифровые копии, сжёг бумажные. Картера выпустили через два часа.
Ночью я лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Думал не о том, что сделал, а о том, что сорока тысяч мало. Надо было просить пятьдесят. Картер бы дал.
Ситуация 3 Приписывание лишних статей
Руслан Коваль. Особо опасный рецидивист, подозреваемый в серии вооружённых ограблений инкассаторских машин. Три трупа, семь раненых, ущерб на несколько миллионов долларов. Мы охотились за ним два года.
И вот он сидит в комнате допросов. Лысый, массивный, с татуировками на пальцах и холодным взглядом человека, который давно перестал бояться тюрьмы.
Я включил диктофон. Назвал дату, время, фамилии присутствующих. Коваль улыбнулся. Спокойно, с уверенностью хищника, который знает, что клетка не выдержит. Он сказал, что у него всё схвачено. Что у него есть друзья наверху. Что я вылечу со службы раньше, чем закрою это дело.
Он лгал. Я проверил его связи, банковские переводы, телефонные переговоры. У него не было покровителей в FIB. Но он говорил с такой убеждённостью, словно сам верил в свою ложь.
Эта уверенность бесила.
Я выключил диктофон.
— Сеанс окончен, — сказал я.
В своём кабинете я открыл базу данных FIB. Доступ высшего уровня позволял мне редактировать протоколы задержания без дополнительных согласований. Я зашёл в дело Коваля и начал вносить изменения.
Я добавил три эпизода. Сопротивление при задержании — попытка завладения табельным оружием. Нападение на сотрудника — удар в голову при конвоировании. Связь с террористической ячейкой — координация действий, финансирование, логистика.
Ничего из этого не происходило. Коваль вёл себя нагло, но руки держал при себе. Терроризм даже не входил в сферу его деятельности. Я просто взял и придумал.
Три нажатия клавиши «Сохранить». Три дополнительных эпизода. Автоматический перевод дела на особый контроль прокуратуры. Пятнадцать лет тюрьмы сверх основного срока.
Я закрыл базу данных. Посмотрел на свои руки. Пальцы отца держали скальпель и спасали жизни. Мои пальцы печатали ложь.
Но Коваль больше никогда не выйдет на свободу. И мне плевать, как именно я этого добился. Главное — результат.
В конце концов, под следствием оказался не я, а он.
Итоги;
┃ Dilshot может:
┃ • Оскорблять и неуважительно общаться с задержанными
┃ • Брать взятки до 250.000$
┃ • Приписывать лишние статьи и отягчающие обстоятельства
┏・Имя, фамилия — Dilshot Disappointment
┃ CID:BGNI
┃ Возраст и дата рождения — 25 лет, 16.02.2000
┃ Пол — Мужской
┗ Личное фото — тык
┃ Национальность — Американец
┃ Рост — 192 см
┃ Телосложение — Спортивное
┃ Дефекты кожи — Отсутствуют
┃ Цвет волос — Белый
┃ Цвет глаз — Зелёные
┗ Татуировки — На руках
РОДИТЕЛИ:
┃ Отец: Avalon_Disappointment
┗ Мать: Mira_Disappointment
┏ ДЕТСТВО
Я вырос в Ричман-Хиллз, Лос-Сантос. Это район, где улицы моют шампунем, патрульные объезжают кварталы на электромобилях, а дети до двенадцати лет искренне верят, что мир состоит из белых заборов и воскресных барбекю. Наш дом — трёхуровневая квартира в комплексе с видом на океан. Прислуга приходила три раза в неделю. Личный водитель отца ждал у подъезда каждое утро.
Отец, Avalon_Disappointment , торакальный хирург. Его приглашали на консультации в клиники по всему штату. У него были руки скульптора и характер судьи. Он не признавал полутонов: либо правильно, либо неправильно. Либо пациент жив, либо мёртв. Либо закон соблюдён, либо общество рухнуло. Я сидел в его кабинете часами, наблюдая, как он заполняет истории болезней. Его почерк был каллиграфически безупречен. Ни одной помарки, ни одной поправки. Он говорил, что порядок — это единственное, что отделяет человека от животного.
Мать, Mira_Disappointment, старший бухгалтер корпорации «Maze Bank». Она видела мир как бесконечную таблицу Excel: дебет, кредит, баланс, сальдо. Она учила меня, что каждая ошибка оставляет след. Что ложь рано или поздно расходится с отчётностью. Что цифры не врут, врут только люди. Её молчание было тяжелее любых наказаний. Когда я приносил четвёрку вместо пятёрки, она просто смотрела на меня поверх очков, и этот взгляд я помню до сих пор.
Меня никогда не били. Не кричали. Не лишали ужина. Меня воспитывали порядком.
Детство пахло полиролью для мебели, кожей отцовского кресла и типографской краской новых учебников. У меня были дорогие игрушки — немецкие железные дороги, радиоуправляемые вертолёты, первый iPod, когда они только появились. Игрушки ломались так же быстро, как дешёвые. Я быстро понял, что ценность вещи измеряется не деньгами, а временем, которое ты готов потратить, чтобы её починить.
Я чинил. Всегда. Я не умел выбрасывать.
┃ ЮНОСТЬ
В школе я был лидером. Не тем, кто кричит громче всех, а тем, кто знает ответ. Учителя ставили меня в пример, одноклассники списывали контрольные, тренеры оставляли капитаном команды по бейсболу. Я не чувствовал превосходства — я чувствовал ответственность. Кто, если не я?
Спорт давал иллюзию контроля над телом. Бег на длинные дистанции, плавание, бейсбол. Я доводил себя до изнеможения, чтобы вечером проваливаться в сон без сновидений. Отец говорил, что усталость — лучшая подушка. Он ошибался. Сновидения приходят независимо от усталости.
Учёба давалась легко. Я запоминал параграфы с одного прочтения, формулы выстраивались в голове в аккуратные ряды. Мне нравилось, что мир можно разложить на составляющие. История — это последовательность причин и следствий. Физика — это уравнения. Химия — это таблица Менделеева. Закон — это кодекс, где каждое преступление имеет своё наказание.
Я верил в это. Горячо, истово, по-юношески фанатично.
Первая трещина появилась в пятнадцать. Я сидел в парке с друзьями, когда подъехали патрульные. Проверили документы. Увидели адреса прописки — Ричман-Хиллз, Вестсайд, Бикон-Хиллз. Отпустили с усмешкой: «Валите, мажоры». А через минуту уложили лицом в асфальт чернокожего парня с соседней скамейки. У него не было даже бутылки пива. Он просто читал книгу.
Я смотрел и не понимал. Закон был един для всех. Так учил отец. Так было написано в Конституции. Так мне говорили в школе. Но я только что видел, как одни и те же правила применяются по-разному к разным людям.
В тот вечер я почти не спал. К утру я принял решение: система не идеальна, но её можно исправить изнутри. Я стану тем, кто наведёт порядок. Я стану агентом FIB.
Мать расплакалась, когда узнала. Отец молчал три дня, а на четвёртый пожал руку и сказал: «Не сломайся».
Я не понял тогда, что он имел в виду.
┃ ВЗРОСЛАЯ ЖИЗНЬ
Академия FIB — это место, где умирают иллюзии. Инструкторы не были злыми. Они были профессиональными могильщиками надежд. День за днём они вбивали в нас одну простую истину: ты никто. Твоё мнение ничего не стоит. Твоя жизнь принадлежит системе. Твоя смерть станет статистикой.
Я терпел. Я грыз гранит науки, заучивал уставы, наматывал круги на полигоне. Я был лучшим на курсе по стрельбе, вторым — по рукопашному бою, первым — по теории оперативной работы. Я верил, что если стану достаточно хорошим, система примет меня. Что я смогу изменить её изнутри.
Наивность — единственное преступление, за которое не существует срока давности.
Первые годы службы были лучшими в моей жизни. Я носился по вызовам, брал показания, участвовал в облавах. Мы ловили торговцев людьми, накрывали подпольные казино, отжимали у банд районы. Я смотрел на задержанных и думал: я чище вас. Я на стороне правды. У меня есть цель.
Напарника звали Виктор Рамос. Он был на десять лет старше, курил дешёвые сигареты и никогда не повышал голоса. У него была жена и дочь-первоклассница. По пятницам он уходил ровно в шесть, потому что обещал дочке читать сказки на ночь. Я считал его мягкотелым. Я думал, что для борьбы с преступностью нужна жёсткость, сталь, ненависть.
Я не понимал, что он пытался меня спасти.
Операция «Тихий омут». Склад в порту, подозрение на крупную партию автоматического оружия. Нас было четверо. Мы запросили подкрепление — начальство отказало. «Не светить операцию перед прессой. И так слишком много шума в последнее время».
Их оказалось двенадцать.
Виктор прикрывал меня, когда я менял обойму. Пуля вошла в шею, чуть выше бронежилета. Он падал молча. Даже не вскрикнул. Просто осел на бетонный пол, и из-под него медленно расползалась тёмная лужа.
Я стрелял, перезаряжал, вызывал медиков, орал в рацию. Никто не успел.
Через три дня начальник отдела вызвал меня к себе. «Трагическая случайность, агент Коул. Несчастный случай на службе. Вдова получит компенсацию. Дело закрыто».
Я смотрел на него и не слышал слов. Я видел только его губы. Они шевелились, произносили правильные, уставные, стерильно чистые фразы. Он ни разу не назвал Виктора по имени.
В тот день я понял: система не просто сломана. Она прогнила настолько, что даже смерть сотрудника — всего лишь строка в отчёте.
Я перестал верить. Сначала в начальство. Потом в справедливость. Потом в себя.
┃ НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ
Мне сорок два года. Я старший специальный агент FIB. Мой кабинет — 4471, последний в конце коридора, куда редко заходят коллеги. На стене нет дипломов и благодарностей. Только мониторы, папки с делами и пепельница, хотя я не курю уже три года.
Меня зовут Дилшот. Так прозвали меня напарники за манеру стрелять — без предупреждения, в голову, на поражение. Сейчас это прозвище носят с уважением пополам со страхом. Младшие агенты замолкают, когда я прохожу по коридору. Начальство делает вид, что не замечает моих махинаций. Я слишком много знаю о каждом из них.
У меня дорогие часы, которые я купил на взятки. Элитное жильё в башне «Альта», где консьерж знает всех жильцов по имени и никогда не задаёт лишних вопросов. Счёт в банке, который позволяет не думать о завтрашнем дне. Неприкосновенность, потому что мой компромат на руководство весит больше, чем их компромат на меня.
Я стал тем, кого ненавидел.
Коллеги боятся меня не за жестокость. За жестокость в FIB не осуждают. Боятся за спокойствие. За то, с какой лёгкостью я переступаю через инструкции, приказы, человеческие жизни. Я не колеблюсь. Не сомневаюсь. Не прошу прощения.
Я не лезу в политику отдела. Не пытаюсь ничего менять. Не строю иллюзий. Систему нельзя исправить, потому что она не сломана — она так и задумана. Иерархия, власть, деньги, круговая порука. Я просто делаю свою работу — жёстко, цинично, с выгодой для себя.
Внешне — успех. Внутри — могила.
Каждую ночь мне снится Виктор. Он сидит на пустом складе, курит дешёвые сигареты и смотрит на меня с укором. Я просыпаюсь в четыре утра, подхожу к окну и смотрю на огни Лос-Сантоса. Где-то там преступники продают оружие и наркотики. Где-то там копы закрывают дела за взятки. Где-то там идеалисты вроде меня двадцатилетнего верят, что значок — это щит.
Я больше ни во что не верю. Я просто работаю.
Ситуация 1. оскорбление задержанного
Оперативное наблюдение в городском парке длилось четвёртый час. Наводка оказалась ложной — фигуранты не пришли. Остывший кофе, затекшая спина, гудящие от напряжения глаза. День не задался с самого утра.
На выходе из парка я остановил мужчину для проверки документов. Процедурная формальность. Ему было около тридцати. Дорогая куртка, стрижка в престижном салоне, перстень с бриллиантом на правой руке.
Мужчина отказался предъявить документы. Перешёл на оскорбления. Повысил голос. Затем толкнул меня в грудь — не сильно, скорее демонстративно, проверяя границы.
Я посмотрел на него. Проваленная операция. Бессонная ночь. Годовщина смерти Виктора. И этот человек — с его перстнем, с его дорогой курткой, с его уверенностью в безнаказанности.
Я сказал тихо, почти спокойно:
— Будешь гнить в камере FIB, пока срок не выйдет. И не надейся на быстрый суд.
Он побледнел. Уверенность исчезла из его глаз.
Я оформил задержание по регламенту. Мелкое хулиганство, сопротивление при задержании — минимум, который позволял удержать его в камере до приезда родственников. Через три часа его отпустили под залог.
В рапорте я написал: «Задержанный проявлял агрессию, в ответ агент применил вербальное давление в рамках допустимых методов». Начальник прочитал, хмыкнул и подписал. Начхать.
Я не горжусь этим эпизодом. Но и не стыжусь. Просто запомнил: работает. Стоит надавить по-настоящему — и любой золотой мальчик превращается в дрожащее дерьмо. При случае можно повторить.
Ситуация 2. Получение Взятки
Рейд по зачистке района принёс шесть задержанных. Мелкие посредники, организующие встречи между дилерами и оптовиками. Максимум два года условно, штраф, подписка о невыезде.
Среди задержанных оказался Картер Вэйн.
Мы учились в одной школе. Он сидел за соседней партой, списывал у меня контрольные по алгебре, звал на дни рождения. Потом его отец разорился, семья переехала в Восточный район, и мы потеряли связь.
В коридоре, где камеры наблюдения не работали уже полгода, Картер приблизился ко мне. Он располнел, лицо приобрело сероватый оттенок. Но взгляд остался прежним — скользким, умеющим находить лазейки.
Он предложил деньги за уничтожение материалов дела. Прямых улик против него действительно было мало — максимум административное производство. Сорок тысяч долларов.
Позавчера я проиграл на ставках десять тысяч. Долг нужно было отдать до пятницы. На банковском счету оставалось четыреста долларов. Часы на руке — подделка, оригинал пришлось продать полгода назад.
Я согласился.
Встреча состоялась на подземной парковке, уровень B2. Самый тёмный угол, где лампы разбиты уже год. Картер ждал у лифта. Протянул конверт. Я не пересчитывал деньги — просто открыл бардачок и бросил конверт внутрь.
Никто не видел. Камеры не работают. Начальство знает о проблеме, но бюджет на ремонт давно освоен другими статьями. Система прогнила настолько, что моя взятка — даже не капля в море, а естественная часть экосистемы.
Материалы дела я уничтожил. Стёр цифровые копии, сжёг бумажные. Картера выпустили через два часа.
Ночью я лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Думал не о том, что сделал, а о том, что сорока тысяч мало. Надо было просить пятьдесят. Картер бы дал.
Ситуация 3 Приписывание лишних статей
Руслан Коваль. Особо опасный рецидивист, подозреваемый в серии вооружённых ограблений инкассаторских машин. Три трупа, семь раненых, ущерб на несколько миллионов долларов. Мы охотились за ним два года.
И вот он сидит в комнате допросов. Лысый, массивный, с татуировками на пальцах и холодным взглядом человека, который давно перестал бояться тюрьмы.
Я включил диктофон. Назвал дату, время, фамилии присутствующих. Коваль улыбнулся. Спокойно, с уверенностью хищника, который знает, что клетка не выдержит. Он сказал, что у него всё схвачено. Что у него есть друзья наверху. Что я вылечу со службы раньше, чем закрою это дело.
Он лгал. Я проверил его связи, банковские переводы, телефонные переговоры. У него не было покровителей в FIB. Но он говорил с такой убеждённостью, словно сам верил в свою ложь.
Эта уверенность бесила.
Я выключил диктофон.
— Сеанс окончен, — сказал я.
В своём кабинете я открыл базу данных FIB. Доступ высшего уровня позволял мне редактировать протоколы задержания без дополнительных согласований. Я зашёл в дело Коваля и начал вносить изменения.
Я добавил три эпизода. Сопротивление при задержании — попытка завладения табельным оружием. Нападение на сотрудника — удар в голову при конвоировании. Связь с террористической ячейкой — координация действий, финансирование, логистика.
Ничего из этого не происходило. Коваль вёл себя нагло, но руки держал при себе. Терроризм даже не входил в сферу его деятельности. Я просто взял и придумал.
Три нажатия клавиши «Сохранить». Три дополнительных эпизода. Автоматический перевод дела на особый контроль прокуратуры. Пятнадцать лет тюрьмы сверх основного срока.
Я закрыл базу данных. Посмотрел на свои руки. Пальцы отца держали скальпель и спасали жизни. Мои пальцы печатали ложь.
Но Коваль больше никогда не выйдет на свободу. И мне плевать, как именно я этого добился. Главное — результат.
В конце концов, под следствием оказался не я, а он.
Итоги;
┃ Dilshot может:
┃ • Оскорблять и неуважительно общаться с задержанными
┃ • Брать взятки до 250.000$
┃ • Приписывать лишние статьи и отягчающие обстоятельства
